Как Ив Сен-Лоран предсказал выход улиц на подиум и со скандалом потерял свою должность в Dior

Что предшествовало такому дерзкому шагу молодого дизайнера? Разгадка кроется в колоссальном кредите доверия, который превратил вчерашнего ассистента в авторитетного мастера. Сен-Лоран встал у руля Dior сразу после внезапной смерти основателя — на тот момент ему было всего 22 года. На первой пресс-конференции, организованной после кончины Кристиана Диора, он был объявлен его преемником в соответствии с последней волей кутюрье: «Ив Сен-Лоран молод, но невероятно талантлив. В моей последней коллекции ему принадлежат 34 из 180 эскизов. Пришло время представить его прессе», — сказал Диор в июле 1957 года финансовому директору бренда Жаку Руэ.

Сен-Лоран, будучи уроженцем алжирского Орана, с детства грезил о покорении Парижа. С одной стороны, ему хотелось признания, а с другой — он с самого начала обладал стальной уверенностью в собственном видении и внутреннем праве на любые, даже самые радикальные эксперименты. Французская пресса тоже приняла юного наследника с восторгом, мгновенно окрестив его «Маленьким принцем», «застенчивым, усталым поэтом» и «высоким печальным молодым человеком, готовящимся к свиданию с женщинами всего мира».

Ив осознанно подыгрывал такому медиаобразу, но уже после похорон наставника писал своей матери: «Он был таким тревожным человеком всю жизнь; как хорошо знать, что он теперь в полноте своего бытия, "среди ангелов, которых он одевал", как сказал священник... Что касается меня, теперь мне нужно одевать "демонов", и это будет нелегкой задачей».

Сам Париж был для Сен-Лорана воплощением мечты и живым существом, и его одинаково привлекали как «высокие», так и «низкие» его проявления. Он попал в Dior в 1955 году, в возрасте 19 лет, благодаря победе в двух престижных конкурсах и протекции главного редактора французского Vogue Мишеля де Брюноффа, быстро приняв строгие правила иерархии внутри буржуазного модного Дома. Тем не менее его всегда влекло к противоположному полюсу — богемной жизни Левого берега с ее поэзией, неустроенностью и творческим хаосом. Перед ним с самого начала встал экзистенциальный выбор: Rive Gauche (Левый берег Сены) и Rive Droite (Правый берег)? Именно этот конфликт станет фундаментом всей его будущей карьеры.

В первой самостоятельной коллекции Trapèze («Трапеция») Сен-Лоран предусмотрительно сохранил баланс между новаторством и классическим наследием: дневная линия получилась революционно прямой и минималистичной, а вечерняя удерживала традиционную театральность Диора с пышными, словно пузыри, платьями. Показ встретили овациями — ему удалось растрогать консервативных клиенток до слез, а продажи Dior выросли на 35%.

Тем не менее после триумфа 1958 года он постепенно стал переходить ко все более радикальному переосмыслению канонов бренда. Его внутренний протест усугублялся риском призыва в армию: в конце 1959 года газета Le Figaro сообщила, что отсрочку Сен-Лорана аннулировали и 1 сентября 1960-го он должен отправиться на службу. «В следующем году Ив Сен-Лоран будет носить новый костюм от кутюр, выданный правительством», — иронизировала обозреватели. Но вместо того чтобы впасть в отчаяние, он ответил еще более громким жестом, создав самую провокационную вещь за всю историю его работы в Dior — куртку «Чикаго» (Chicago), вошедшую в его шестую по счету коллекцию, которая пришлась на сезон осень-зима 1960/61.

«Чикаго» ознаменовала невиданный прежде шаг: внедрение кожи — материала, ассоциировавшегося с военными и рабочими, — в кутюрный гардероб. При этом, как бы иронизируя над респектабельной клиентурой и самим владельцем Дома, Сен-Лоран создал свою версию этого символа уличного бунта, использовав один из самых дорогих материалов в мире — кожу крокодила. Журналистка New York Herald Tribune Эуджения Шеппард окрестила этот образ стилем «битник-шик», хотя куртка объединила сразу несколько визуальных атрибутов уличной культуры: ее застежки отсылали к пальто-дафлкоту — негласной униформе богемных студентов Латинского квартала, а сама черная кожа напоминала о субкультуре американских бриолинщиков — вчерашних солдат, колесивших по стране на мотоциклах в поисках приключений, главной модной иконой которых был герой Марлона Брандо в фильме «Дикарь» (1953). Дополняли картину трикотажные платья с воротником-водолазкой — уже вполне прямой цитатой из гардероба битников.

Почти все составляющие коллекции были выдержаны в черных и темно-фиолетовых тонах, а вместо шляпок некоторые модели носили простые шапочки вытянутой формы. Некоторые названия других образов тоже напрямую отсылали к темам современной культурной жизни: «Аванпремьера», «Сладкая жизнь», а самым первым был «На последнем дыхании» — оммаж одноименному фильму Жана-Люка Годара, главному символу французской «новой волны». В сумме все эти детали довольно однозначно транслировали молодежный протест, хулиганство и радикальный отказ от буржуазных ценностей, составлявших ДНК Dior.

Показ произвел эффект разорвавшейся бомбы. Публика, так любившая пастельные тона и легкость нарядов Диора, была шокирована мрачностью коллекции. Пресса разгромила ее, назвав опасной для имиджа французской моды: критика быстро перешла из эстетической плоскости в политическую и «патриотическую», а Сен-Лорана всерьез обвинили в подрыве репутации Парижа. Эту волну негодования разделял и владелец модного Дома Марсель Буссак: сколотивший состояние на производстве недорогой ткани в клеточку, он искренне считал, что бренд обязан делать женщин «хорошенькими и очаровательными». Ив же откровенно презирал этот подход: «Я ненавижу буржуазных женщин. Ненавижу их косность. У них всегда где-нибудь приколота брошь и тщательно уложены волосы», — говорил он в одном из телеинтервью 1968 года.

Эта неприязнь не была банальным бунтом ради бунта. Выросший в Алжире в обеспеченной семье французских колонистов, Сен-Лоран с детства болезненно остро сопереживал угнетенным: сначала «невидимому» арабскому населению, находящемуся под гнетом французской метрополии, затем местным евреям, спасавшимся от нацистских преследований. Именно через осознание этой несправедливости у него сформировалось неприятие равнодушия лицемерных буржуа, а интерес к «маргиналам» стал первым шагом к осмыслению его собственной инаковости.

Сразу после громкого провала в прессе Сен-Лорана призывают в армию, но уже через пару недель он попадает в военный госпиталь Валь-де-Грас, где доходит до истощения и нервного срыва. В этот момент Dior оперативно заменяет его на Марка Боана — дизайнера, создающего нарочито консервативную, «безопасную» одежду. В тот момент у Ива оставался единственный союзник — меценат Пьер Берже, который выступил не просто менеджером, а настоящим спасителем: с его помощью Сен-Лоран подал на Dior в суд за незаконное расторжение контракта. В октябре 1961 года судьи встали на сторону дизайнера, обязав выплатить ему 250 000 франков компенсации — эти деньги вместе с найденными Берже инвестициями помогли им открыть собственный модный Дом. Уже 29 января 1962 года показ дебютной коллекции Yves Saint Lauren стал триумфом дизайнера, закрепив за ним статус «третьей силы» в мировой моде — наравне с Шанель и Диором — и положив начало совершенно новой эпохе.

Спустя 23 года после выхода его последней коллекции для Dior Сен-Лоран назовет ее «первым подлинным воплощением» своего стиля: «Уличные источники вдохновения казались неэлегантными многим людям, сидевшим на позолоченных стульях салонов высокой моды... Но старые социальные устои рушились. Улица обрела новое достоинство, свой собственный шик, и я находил в ней вдохновение — и буду находить его вновь и вновь».

—